Образы разума в эпоху Просвещения

Тема разума всегда занимала особое место в истории западноев¬ропейской христианской цивилизации. И роль его не в последнюю очередь связана с отмеченными нами особенностями западного хри¬стианства. Поскольку оно исходит из признания радикальной испор¬ченности природы человека, в нём трансцендирование к Богу обора¬чивается одновременно обособлением, отталкиванием от него и обре¬тением себя в качестве непреложной истины. Таким образом, помимо божественного разума, Логоса, западное христианство особо акцен¬тирует на разуме-самосознании отдельного человека, и уже Бл.Августин выдвигал факт его наличия в значении непреложной ис¬тины против позднеантичного скептицизма. Он писал: «Никто не мо¬жет сомневаться, что он живёт, помнит, желает, размышляет, значит, судит, ибо если он сомневается, то живёт; если сомневается, что со¬мневается с данного момента, то помнит; если сомневается, то пони¬мает, что сомневается; если сомневается, то хочет уверенности; если сомневается, то знает, что не знает; если сомневается, то судит, что не следует соглашаться неосмотрительно». Другими словами, «всякий, кто сознаёт себя сомневающимся, сознаёт нечто истинное и уверен в том, что в данном случае сознаёт, а значит, уверен в истинном».
Трансцендируя к Богу, самосознание приподнимается над при¬родным бытием. Поэтому в момент обособления от него оно осознает себя изолированной от бытия чистой мыслью. Феномен чистой, изо¬лированной от бытия мысли — это специфическая черта западно¬христианской разумности. Разум в античном понимании этого слова был тождествен с бытием и представлял само это безличное бытие в аспекте его упорядоченности. Уже Парменид писал: «Ибо мыслить — то же, что быть... Можно лишь то говорить и мыслить, что есть, а ни¬что не есть: прошу тебя это обдумать». Тождественная с бытием мысль представлялась Пармениду телесным шаром. Но и идеи Плато¬на, одна из вершин античного идеализма, были, по замечанию А.Ф.Лосева, телесны. Они состояли.из особо тонкой «огненной» ма¬терии. Изолированная от бытия чистая мысль сама по себе есть ничто. Поэтому она постоянно стремится за свои пределы, являясь вследст¬вие своего ничтожества идеальным выражением для всего остального, для его осмысления. Не случайно в теоцентрической средневековой цивилизации схоластика символически постигала природу обособ¬ленного от бытия Божества, анализируя логическую структуру, обо¬собленной от бытия чистой мыслью. Ансельм Кентерберийский ут¬верждал, например, что «намерен оставить совершенно в стороне Христа и божественное откровение и попытаться доказать при помо¬щи одного только разума, пользуясь при этом строго рациональными доводами, что всё искупление во всех своих моментах должно было совершиться именно так, как оно происходило».
Стремление чистой мысли за свои пределы, к выражению через себя всего остального также может привести к тождеству бытия и мышления, но теперь это тождество будет положено уже не в бытии, как в античности, а скорее в античности, хотя и не всегда явно.
Между тем тенденция чистой мысли выразить через себя окру¬жающее вовсе не так безобидна для самого окружающего. Трансцен- дируя за свои пределы, в иное, чистая мысль обретает в нём самоё се¬бя. Она остаётся смыкающимся с самим собой самосознанием, или, что то же самое, она остаётся тем же ничто, опосредование которого уничтожает, разлагает, лишает самостоятельности предмет мысли. Это проявлялось уже в схоластическом богословии, которое часто ба¬лансировало на грани ереси. Достаточно вспомнить Иоанна Росцели¬на, парижских аверроистов и т.д. Блаженный Августин предвидел и эту возможность. Вследствие этого он подчиняет разум авторитету веры. «Придя к этому неожиданному выводу, Августин открыл новую эпоху в истории западной мысли. Ни один из древнегреческих фило¬софов не мог бы и помыслить о том, чтобы сделать религиозную веру в какую-нибудь богооткровенную истину стартовой позицией рацио¬нального знания».
Итак, разум-самосознание, возникший в связи с особенностями западно-христианской религиозности и ввиду реальной опасности ук¬лонения от неё, был в Средние века подчинён религиозной вере ещё и внешним образом: как своему авторитету.
Эпоха Просвещения и является временем, когда разум- самосознание, выпестованный западным христианством, отказывает¬
ся от внешнего авторитета породившей его религиозной веры и ут¬верждает себя в положении высшей инстанции и в делах веры, и в мирских делах. И.Кант называет эту эпоху периодом совершенноле¬тия человека: «Просвещение — это выход человека из состояния несо¬вершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несо¬вершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-либо другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользо¬ваться им без руководства со стороны кого-либо другого. Имей муже¬ство пользоваться своим собственным рассудком! Таков, следователь¬но, девиз Просвещения».
М.Хайдеггер пишет о философии Р.Декарта: «В начале новоев¬ропейской философии стоит тезис Декарта: «Я мыслю, следовательно, я есмь». Всякое осознание вещей и сущего возводится в самосознание человеческого субъекта как к непоколебимому основанию всякой дос¬товерности. Действительность действительного определяется как объ¬ективность, как такое, что понимается через субъект и для него в каче¬стве предметного и преднесённого ему». Сказанное выше можно от¬нести не только к Декарту, но и ко всей философии эпохи Просвеще¬ния, в которой раскрываются образы разума того времени.
Разум человека эпохи Просвещения выражает основные характе¬ристики самого этого человека в качестве субъект-объекта цивилиза¬ции. Между тем человек этот, как мы выяснили в предыдущем пара¬графе, наделён следующими чертами: он а) ничтожен сам по себе и поэтому исчерпывается своим отношением к окружающему; б) вслед¬ствие своего ничтожества он отталкивается от окружающего и обре¬тает себя в обособлении от него; в) по той же причине, обособляясь от окружающего, он обнаруживает его в себе в значении собственного внутреннего определения; г) наконец, для обособленного от реально¬сти человека сама эта реальность до некоторой степени (правда, не окончательно) теряет свою самостоятельность и оказывается в извест¬ной мере продолжением характеристик самого этого человека.
К этому следует добавить, что разум является одним из аспектов духовной деятельности. Духовная деятельность вообще характеризу¬ется определённым обособлением от реальности, приподнятостью над нею. Следовательно, все эти определения человека эпохи Просвеще¬ния, когда речь заходит о разуме, должны рассматриваться сквозь призму доминирующего свойства обособления. Соответственно разум обособленного от реальности человека видится ему так же обособлен¬ным от реальности, в том числе и от него самого в качестве конкрет¬ного существа с его индивидуальными, сословно-корпоративными и историческими чертами. Поскольку взятый сам по себе разум ничто¬жен, он возвращается обратно к человеку и выступает в роли его на¬ставника и руководителя, приобщившись в своем обособлении от из¬менчивой реальности к вечным и неизменным истинам. И если мы рассматриваем разум Просвещения как выражение человека той эпо¬хи, то для самого этого человека её наиболее полное осуществление виделось в самом этом разуме, который уже заявил о себе, и задача состояла только в его воплощении во всех сторонах жизни. Отсюда и название эпохи Просвещения — век разума.
Разум эпохи Просвещения при врём его обособлении от конкрет-
-4 -ч.
ного человека остаётся Тем не менее разумом-самосознанием этого же человека, правда, лишённым всех конкретных характеристик: «... ана¬лиз (сознания) тяготеет к образу «чистого» и «универсального» созна¬ния, имея при этом в виду задачу десубъективации внутреннего опы¬
та, обнаружение его общезначимого, воспроизводимого, разумно контролируемого содержания, которое именно вследствие этого счи¬талось объективным.
Обособленный от окружающего разум осознаёт себя пассивным относительно него, и все концепции разума эпохи Просвещения ука¬зывают на интуицию как на познание наиболее достоверное, будь то интуиция рациональная или чувственная. В этой пассивности разума проявлялся момент его ничтожества. Теории познания эпохи Просве¬щения развивались в тесной связи с наукой того времени, где актив¬ность учёного в проведении эксперимента стала общим местом. «Но другое дело учесть факт этих познавательных действий при рассмот¬рении природы мышления и охарактеризовать его с общей точки зре¬ния теории познания». Следует признать, что факт этот, как прави¬ло, не учитывался, и это при том, что само содержание сознания было опосредовано деятельностью самосознания обособленного человека, которое собственно и заключается в этой деятельности опосредова¬ния.
Для обособленного от реальности самосознания эта реальность обладает неразрушимой самостоятельностью, и его деятельность опо¬средования сводится только к осмыслению, познанию. Что же касает¬ся пассивности сознания, то она только дает повод для эпистемологи¬ческого оптимизма, ибо как раз из-за собственной пассивности по¬знающий разум способен предельно адекватно постичь реальность, выразить её в своих определениях.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8


Оставить комментарий